Анна Ахматова 
      
      Реквием
      Нет, и не под чуждым небосводом, И не под защитой чуждых крыл,- Я была тогда с моим народом, Там, где мой народ, к несчастью, был. 1961
Вместо предисловия

В страшные годы ежовщины я провела семнадцать месяцев в тюремных очередях в Ленинграде. Как-то раз кто-то "опознал" меня. Тогда стоящая за мной женщина, которая, конечно, никогда не слыхала моего имени, очнулась от свойственного нам всем оцепенения и спросила меня на ухо (там все говорили шепотом):
- А это вы можете описать?
И я сказала:
- Могу.
Тогда что-то вроде улыбки скользнуло по тому, что некогда было ее лицом.

1 апреля 1957

      
      Посвящение
      
      Перед этим горем гнутся горы,
      Не течет великая река,
      Но крепки тюремные затворы,
      А за ними "каторжные норы"
      И смертельная тоска.
      Для кого-то веет ветер свежий,
      Для кого-то нежится закат -
      Мы не знаем, мы повсюду те же,
      Слышим лишь ключей постылый скрежет 
      Да шаги тяжелые солдат. 
      Подымались как к обедне ранней,
      По столице одичалой шли,
      Там встречались, мертвых бездыханней,
      Солнце ниже и Нева туманней,
      А надежда все поет вдали.
      Приговор... И сразу слезы хлынут, 
      Ото всех уже отделена,
      Словно с болью жизнь из сердца вынут,
      Словно грубо навзничь опрокинут,
      Но идет... Шатается... Одна...
      Где теперь невольные подруги 
      Двух моих осатанелых лет? 
      Что им чудится в сибирской вьюге,
      Что мерещится им в лунном круге? 
      Им я шлю прощальный свой привет. 
      
      		Март, 1940
         
      
      Вступление
      
      Это было, когда улыбался 
      Только мертвый, спокойствию рад. 
      И ненужным привеском качался
      Возле тюрем своих Ленинград. 
      И когда, обезумев от муки, 
      Шли уже осужденных полки, 
      И короткую песню разлуки 
      Паровозные пели гудки, 
      Звезды смерти стояли над нами,
      И безвинная корчилась Русь 
      Под кровавыми сапогами 
      И под шинами черных марусь. 
              
      
      1 
              
      Уводили тебя на рассвете, 
      За тобой, как на выносе, шла, 
      В темной горнице плакали дети, 
      У божницы свеча оплыла. 
      На губах твоих холод иконки. 
      Смертный пот на челе не забыть.
      Буду я, как стрелецкие женки, 
      Под кремлевскими башнями выть. 
      
      		1935
              
      
      2 
              
      Тихо льется тихий Дон, 
      Желтый месяц входит в дом. 
      
      Входит в шапке набекрень, 
      Видит желтый месяц тень. 
      
      Эта женщина больна, 
      Эта женщина одна, 
      
      Муж в могиле, сын в тюрьме, 
      Помолитесь обо мне. 
      
      
      3
      
      Нет, это не я, это кто-то другой страдает. 
      Я бы так не могла, а то, что случилось, 
      Пусть черные сукна покроют, 
      И пусть унесут фонари... 
      			Ночь. 
      
      
      4
      
      Показать бы тебе, насмешнице 
      И любимице всех друзей, 
      Царскосельской веселой грешнице, 
      Что случится с жизнью твоей - 
      Как трехсотая, с передачею, 
      Под Крестами будешь стоять 
      И своею слезою горячею 
      Новогодний лед прожигать. 
      Там тюремный тополь качается, 
      И ни звука - а сколько там 
      Неповинных жизней кончается... 
      
      
      5 
      
      Семнадцать месяцев кричу,
      Зову тебя домой. 
      Кидалась в ноги палачу, 
      Ты сын и ужас мой. 
      Все перепуталось навек, 
      И мне не разобрать 
      Теперь, кто зверь, кто человек, 
      И долго ль казни ждать. 
      И только пыльные цветы, 
      И звон кадильный, и следы 
      Куда-то в никуда. 
      И прямо мне в глаза глядит 
      И скорой гибелью грозит 
      Огромная звезда. 
      
      
      6 
      
      Легкие летят недели,
      Что случилось, не пойму. 
      Как тебе, сынок, в тюрьму 
      Ночи белые глядели, 
      Как они опять глядят 
      Ястребиным жарким оком, 
      О твоем кресте высоком 
      И о смерти говорят. 
      
      		1939
      
      
      7
      
      Приговор 
      
      И упало каменное слово 
      На мою еще живую грудь. 
      Ничего, ведь я была готова, 
      Справлюсь с этим как-нибудь.
      
      У меня сегодня много дела: 
      Надо память до конца убить, 
      Надо, чтоб душа окаменела, 
      Надо снова научиться жить. 
      
      А не то... Горячий шелест лета,
      Словно праздник за моим окном. 
      Я давно предчувствовала этот 
      Светлый день и опустелый дом. 
      
      		Лето, 1939
              
       
      8
      
      К смерти
              
      Ты все равно придешь - зачем же не теперь? 
      Я жду тебя - мне очень трудно. 
      Я потушила свет и отворила дверь 
      Тебе, такой простой и чудной. 
      Прими для этого какой угодно вид, 
      Ворвись отравленным снарядом 
      Иль с гирькой подкрадись, как опытный бандит,
      Иль отрави тифозным чадом. 
      Иль сказочкой, придуманной тобой 
      И всем до тошноты знакомой,-
      Чтоб я увидела верх шапки голубой 
      И бледного от страха управдома. 
      Мне все равно теперь. Клубится Енисей, 
      Звезда Полярная сияет. 
      И синий блеск возлюбленных очей 
      Последний ужас застилает. 
      
      		19 августа 1939
      		Фонтанный Дом
      		Ленинград
        
        
      9 
      
      Уже безумие крылом 
      Души накрыло половину, 
      И поит огненным вином 
      И манит в черную долину. 
      
      И поняла я, что ему 
      Должна я уступить победу, 
      Прислушиваясь к своему 
      Уже как бы чужому бреду. 
      
      И не позволит ничего 
      Оно мне унести с собою 
      (Как ни упрашивай его 
      И как ни докучай мольбою): 
      
      Ни сына страшные глаза - 
      Окаменелое страданье, 
      Ни день, когда пришла гроза, 
      Ни час тюремного свиданья, 
      
      Ни милую прохладу рук, 
      Ни лип взволнованные тени, 
      Ни отдаленный легкий звук - 
      Слова последних утешений. 
      
      		4 мая 1940
      		Фонтанный Дом
        
      
      10
      
      Распятие
              
      		Не рыдай Мене, Мати, 
      		во гробе сущу.
      
      I 
              
      Хор ангелов великий час восславил, 
      И небеса расплавились в огне. 
      Отцу сказал: "Почто Меня оставил!"
      А матери: "О, не рыдай Мене..."
      
      
      II 
              
      Магдалина билась и рыдала, 
      Ученик любимый каменел, 
      А туда, где молча Мать стояла, 
      Так никто взглянуть и не посмел. 
      
      		1940-1943
      
        
      Эпилог
      
      I
              
      Узнала я, как опадают лица, 
      Как из-под век выглядывает страх, 
      Как клинописи жесткие страницы 
      Страдание выводит на щеках, 
      Как локоны из пепельных и черных 
      Серебряными делаются вдруг, 
      Улыбка вянет на губах покорных, 
      И в сухоньком смешке дрожит испуг. 
      И я молюсь не о себе одной, 
      А обо всех, кто там стоял со мною, 
      И в лютый холод, и в июльский зной 
      Под красною ослепшею стеною. 
      
      
      II 
              
      Опять поминальный приблизился час. 
      Я вижу, я слышу, я чувствую вас: 
      
      И ту, что едва до окна довели, 
      И ту, что родимой не топчет земли, 
      
      И ту, что, красивой тряхнув головой, 
      Сказала: "Сюда прихожу, как домой".
      
      Хотелось бы всех поименно назвать, 
      Да отняли список, и негде узнать. 
      
      Для них соткала я широкий покров 
      Из бедных, у них же подслушанных слов. 
      
      О них вспоминаю всегда и везде, 
      О них не забуду и в новой беде, 
      
      И если зажмут мой измученный рот, 
      Которым кричит стомильонный народ, 
      
      Пусть так же они поминают меня 
      В канун моего поминального дня. 
      
      А если когда-нибудь в этой стране 
      Воздвигнуть задумают памятник мне, 
      
      Согласье на это даю торжество, 
      Но только с условьем - не ставить его 
      
      Ни около моря, где я родилась: 
      Последняя с морем разорвана связь, 
      
      Ни в царском саду у заветного пня, 
      Где тень безутешная ищет меня, 
      
      А здесь, где стояла я триста часов 
      И где для меня не открыли засов. 
      
      Затем, что и в смерти блаженной боюсь 
      Забыть громыхание черных марусь, 
      
      Забыть, как постылая хлопала дверь 
      И выла старуха, как раненый зверь. 
      
      И пусть с неподвижных и бронзовых век 
      Как слезы струится подтаявший снег, 
      
      И голубь тюремный пусть гулит вдали, 
      И тихо идут по Неве корабли. 
      
      		Март, 1940
      
      
      [Poets on Street Corners, Vintage Books, New York, 1969]

Реклама необходима...